Skip to Content

Пролет гусей. (Автор: Сабанеев Л. П.) Часть II

Далее к востоку, в Шадринском уезде, многие башкирцы держат для охоты на уток и казарок ученых ястребов и соколов, но я мало знаком с этого рода охотою и не могу сказать о ней ничего нового. Не следует, однако, что казарки, столь общежительные и миролюбивые птицы, особенно боялись ученых и диких хищных птиц. На большую стаю казарок сокола нападают редко, и бывали примеры, что казарки забивали до смерти хищника, спустившегося на землю вслед за убитой им птицей. Башкирцы говорят, впрочем, что сокола при виде угрожающей им опасности дают тягу, а не то будто бы прячутся под крылом убитой казарки и под этой защитой храбро выдерживают нападение. Кроме этого согласия и дружелюбия, казарки отличаются от гусей также и тем, что никогда почти не ходят гуськом, как последние, а плавают и пасутся в поле очень трудно, один подле другого, почти кучей, особенно пискулька, которая и летит более неправильной массой, даже теснее уток. Притом все породы казарок, не говоря о последней, гораздо смирнее гусей, изредка подпускают на выстрел пешего охотника, прямо на них идущего, и случается иногда, что не только не удаляются от него и не слетают, но останавливаются как бы при виде незнакомого животного, возбудившего в них удивление и любопытство. Еще охотнее и ближе подпускают они собаку, которая, вероятно, напоминает им заклятого врага — песца, разорителя гнезд и главного истребителя линяющей птицы в необитаемых тундрах. На этом враждебном отношении казарки к собаке основан даже особый род охоты на них. Охотник прячется за кустом на меже или берегу, за озерным валом, намытым из песку и выброшенных непогодой стеблей камыша, и по направлению к пасущейся или плывущей стае кидает куски хлеба своему Шарику, Кутьке либо Каньке; казарки, привлеченные видом собаки, бегающей взад и вперед, подплывают или подходят все ближе и ближе, сбиваются в кучу; еще один момент — и спугнутое выстрелом стадо, оглашая воздух своим криком, хлопая в сумятице крыльями, поднимается на воздух, оставляя на месте много убитых и раненых. Впрочем, казарки опять-таки в противуположность серякам, без сомнения вследствие голода и избытка воды во всех низинах, мало держатся на озерах и днем летают туда иногда на несколько минут, редко на полчаса или час. Напившись, пополоскавшись и вычистив свое перо, запачкавшееся в размякшем от дождей черноземе пашни, они снова летят подбирать колосья на жнивах, общипывать суслоны и хлебные клади, щипать озимь и свежую траву на скошенных лугах. Казарки даже не всегда ночуют на озере и в лунные ночи с прилета кормятся, по-видимому, и в полночь. Стоялые и уже более сытые казарки ночуют более на воде, но и они днем отдыхают более на лугах, нежели на озере. В середине сентября на ровной глади скошенного луга нередко видишь тесно сгрудившихся казарок, издалека чернеющих своим темным оперением. Изо всего громадного количества стай прилетной казарки, однако, и в лучшие годы едва ли сотая доля останавливается на озерах Екатеринбургского уезда. Большая часть этой птицы уже нашла себе отдых на озерах Камышловского уезда в Шаблише, Ку-яше, о которых было сказано, а потому летит мимо, делая следующий привал уже в пределах Оренбургской губернии, на пашнях и озерах Челябинского, Троицкого и более южных уездов. Несмотря на то, зрелище осеннего пролета казарок всегда производит потрясающее впечатление на охотника, перенесенного из центральных губерний в почти первобытный и неизведанный край на границе Европы и Азии, край, поражающий разнообразием своих богатств. В недрах Урала, покрытого необозримыми лесами, сокрыты бесчисленные сокровища; за ним расстилаются роскошные черноземные степи, почти не тронутые плугом, усеянные несметными озерами, кишащими рыбой. И какая жизнь кипит на этих озерах в осеннее время года! Как теперь представляется мне та ненастная, но бессонная ночь на 14-е сентября 1869 года, проведенная мною вдали от селения, в уединенной заимке (полевой избе) среди Каслинских и Тибуцких озер — одной из главных стоянок пролетной водяной птицы. Еще с утра, несмотря на безоблачное небо и сильный северо-западный ветер, барометр предвещал перемену погоды и близкое наступление продолжительного ненастья. Задымился Урал; белые клубы тумана, прихотливо извиваясь в логах, подымались все выше и выше. Вот они уже окутали вершины сопок, и дальние горы скрылись от взоров. Ветер стих; с востока медленно ползли низкие беловатые тучи, слегка алевшие в отблеске заходящего солнца. Как бы громадная завеса медленно обволакивала горизонт; сырая холодная сырость чувствовалась в воздухе, пронизывала насквозь. Еще час — и с последними лучами потухавшей зари подул восточный ветер, заморосил мелкий осенний дождь. Темная мгла окутывала уснувшую природу, не слышно ничего, кроме скрипящего шелеста камышей; вся птица давно скрылась в своих укромных убежищах, только изредка крякала какая-то неугомонная утка, слышался заунывный стон гагары. И вдруг среди однообразного и унылого шума ветра вдали послышалось звонкое гоготанье передовой стаи казарок; еще одна минута — и вся природа оживилась как по мановению волшебства: воздух огласился безумолчным криком летящей птицы и пробужденного населения озера. Всюду слышалось гоготанье и свист крыльев бесчисленных, но невидимых стай — налево, направо, то выше, то ниже. Здесь со звонкими переливами пищит малая казарка, там гогочет белолобая казара, изредка глухо прокричат отсталые немые гуси, и вторят им из камышей стоялые немки; там и сям стремительно пролетит огромная стая свизей, гоголей и других уток. Начался настоящий валовой пролет птицы. Долго в немом удивлении стоял я, пораженный этим громадным множеством птицы, с упоением прислушиваясь к этим радостным, хотя и не всегда понятным звукам; однако напрасны были усилия рассмотреть что-либо во мраке ненастной осенней ночи. О числе пролетных стай можно было судить полагаясь на один слух, но количество это было невероятно: в течение получаса около полуночи я насчитал более 200 стай одних казарок, пролетевших в ближайшем расстоянии, и между тем, самый разгар пролета был уже около 6 часов утра, когда, утомленный дневною охотою и бессонной ночью, я давно спал мертвым сном. 3. Рассмотрим теперь вкратце, как охотятся или, вернее, добывают гусей на зауральских озерах. Прежде всего следует сказать несколько слов о ловле этой птицы. В прежние годы, лет 20 назад, когда гуси останавливались на озерах в гораздо большем количестве, их ловили десятками, а сетями целыми сотнями, но теперь в Екатеринбургском уезде последний способ, кажется, уже нигде не употребляется; если где и ловят сетями, то только в Шадринском и Челябинском уездах. Так, по крайней мере, говорили мне каслинские охотники, которые еще хорошо помнили, как лет 20—25 назад на Аллаках, Косигаче и прочих озерах ловили таким образом множество гусей. По словам их, в сентябре в базарные дни в Каслинский завод казарки и частию гуси привозились тысячами — возами верст за 70—100 и продавались не дороже 10—15 к. за пару. Теперь же ценность их возросла слишком вдвое и пара гусей и крупных казарок стоят иногда 40 к. Для ловли гусей, по-видимому, почти всегда употреблялись старые мережи, т. н. режь, т. е. передняя крупноячейная сеть, в которую и крупная рыба проходит беспрепятственно, но, встречая плотно прилегающую другую, частую, запутывается плавниками. Но так как мережа сама по себе слишком коротка и узка, то несколько десятков их связывались вместе. Специально приспособленных для этой цели сетей нет вовсе, но в других, соседних, местностях вместо мереж берутся заячьи тенета, которыми позднею осенью здесь ловят, как, напр., бульзинцы, громадное количество зайцев — по нескольку тысяч в зиму. Каким образом расставлялись сети, какие условия принимались в расчет при постановке их, я не мог узнать, но, судя по всему, они всегда расставлялись на берегу озера, и весь успех зависел от верно угаданного или замеченного направления перелета гусиных стай. В большинстве случаев сеть прикреплялась к высоким деревьям, конечно наслаби и так, чтобы можно было легко уронить ее, на высоте 5—7 сажен, причем нижний конец сети далеко не доставал земли и придерживался бечевками, которые так же, как и верхняя бечева, находились в руках охотников. Весь успех зависел от ловкости последних и своевременного урона сети. Конечно, эта ловля производится, когда уже совсем стемнеет, даже ночью, когда гуси и казарки ворочаются с поля на воду. В очень редких случаях сети расставлялись на высоких жердях на самом озере, и потом туда загоняли птицу, но таким образом ловили, кажется, только одних уток и мелких казарок, которые смирнее и глупее прочих. Но повторяем, ловля сетями, по крайней мере в описываемой местности, сделалась уже достоянием предания, почему и не может быть описана как следует. Другая ловля птиц, именно петлями, т. е. силками, имеет здесь еще весьма обширное применение и употребляется как весною, так и осенью и зимою. Заметим кстати, что вред от сильев в последние времена года гораздо значительнее, чем весною, так как весною (на токовищах) попадаются исключительно самцы — косачи, турухтаны, дупеля, между тем как осенью и зимою мы видим, по крайней мере у тетеревов, совершенно обратное отношение, по той простой причине, что тетерки — рябуш-ки, собирающиеся здесь в отдельные стаи, несравненно доверчивее чернышей. Это обстоятельство очень хорошо сознается самими промышленниками, и, в свою очередь, я не один раз был свидетелем, как из сильев на хлебных кладях и из особых ловушек, устраиваемых для тетеревов, тоже шатров, вынимались исключительно рябушки. Гусей, а также уток ловят сильями исключительно осенью по той причине, что стаи обыкновенных пород уток весною очень скоро разбиваются, пролет гусей и казарок весьма незначителен и кратковременен, а гоголи, нырки и прочие утки-рыбаки, очень долго остающиеся на здешних озерах, очень редко заплывают в камыши. Последние составляют необходимое условие для этого способа ловли не потому, чтобы к ним можно было всегда прикреплять петли, а потому, что в них постоянно находятся как бы водяные тропинки, прогалины или искусственные проходы, проложенные водяной птицей, где, конечно, постановка силков представляет наиболее удобств и шансов на успех. Для уток силья еще прикрепляются иногда к стеблям камыша; но сильный гусь легко может разрезать, иногда даже вырвать камышину, тем более хрупкий стебель тростника, а потому для ловли их обыкновенно вбиваются наискосок колья, и самые силки плетутся из десяти и более волосков; иногда, впрочем, основу петли составляет крепкая и тонкая бечевка, для большей упругости обвиваемая волосом. Почти всегда силки расставляются таким образом, чтобы самая петля стояла перпендикулярно к поверхности воды и на некотором расстоянии от нее, так как в лежачие петли водяная птица попадает довольно редко. Нередко в проходах можно встретить десятки, даже сотни силков, расставленные в несколько рядов, что делается потому, что многие из уток (?) и почти все казарки, кажется, только кроме немой, не обращают внимания на попавшегося в петлю товарища и плывут далее. Большею частию водяная птица попадается в петлю шеей. Гораздо более интереса, чем ловля, представляет для охотника настоящая охота на гусей, т. е. стрельба их. Собственно охота на этих птиц разделяется на охоту на земле, т. е. на пашнях и лугах, и охоту на воде; стрельба же влет на перелетах известна здесь весьма немногим промышленникам, которые вообще бьют только сидячую птицу. Здешний охотник лучше пролежит несколько часов подряд, поджидая, покуда гуси подплывут, иногда подойдут в меру выстрела, чем рискнет выстрелить в стаю, пролетающую над его головой. Самое большее — он убьет пару, а тут он хоть и продрогнет на порядках, но все-таки выждет удобного момента, когда стая сплывется труднее, — и громыхнет на славу из своего немудрящего ружьишка. Охота на земле с подъезда или подхода принадлежит к числу самых утомительных и тяжелых, так как в настоящее время не многие стаи казарок, даже пискулек, подпускают на выстрел, не говоря уже пешего, но даже охотника навершне или в телеге. Здесь очень редко обходится без того, чтобы не пришлось проползти иногда нескольких десятков сажень по липкой черной грязи размякшей пашни, и надо быть очень страстным охотником и не иметь в виду ничего лучшего, чтобы употреблять этот способ добывания птицы, самый обыкновенный у местных промышленников. Я, впрочем, несколько раз имел терпение подползать к гусям, но только один раз пришлось стрелять мне по сидячей, а не по поднявшейся стае, почему потом я стал уже посылать в противоположную сторону загонщика, через что мой грязный путь значительно сокращался, а иногда в нем и вовсе не имелось надобности. Обыкновенно при охоте с подъезда поступают здесь следующим образом. Охотник с товарищем, а иногда просто с мальчишкой, так как в другом стрелке не имеется никакой надобности, садятся верхом и отыскивают на полях стаи гусей и казарок или же замечают, куда спустились они. Завидев гусей, оба всадника, соображаясь с местностью, делают один, иногда даже неполный, круг и подъезжают к стае шагов на 100 или 200, смотря по породе. Проезжая, конечно, шагом мимо какого-либо куста, дерева, стога (зарода) сена или клади и суслона на этом расстоянии, стрелец, не останавливаясь, проворно сваливается на землю у куста, а товарищ его продолжает ехать далее. Высмотрев как следует из своей засады направление, которого ему следует держаться, и приняв во внимание расстояние, отделяющее его от стаи, промышленник начинает подбираться к ней ползком, стараясь опять-таки прикрыться и воспользоваться всеми неровностями почвы и т. д.

Комментарии

Подскажите пожалуйста

Здравствуйте, подскажите пожалуйста по каталогу